https://oinfo.ru/white/blog.asp ru Copyright 2000-2014 "ОИНФО > BLOG" Sat, 09 May 2026 06:05:09 GMT support@odintsovo.info 30 142 20 https://oinfo.ru/ https://oinfo.ru/images/logo_informer.gif <ilonciuke@mail.ru> Sun, 04 May 2008 20:21:27 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5401 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5401 Светлой памяти моей матери Листаю старый альбом. Полночь. А на пожелтевших от времени фотографиях время, которое, кажется, было только вчера. В тот вечер меня уложили поздно. Часов в одиннадцать, наверное. Но я все равно не спала, а лежала в полумраке, глядела на свой коврик с синими лебедями на озерной глади и шептала стихи, выученные еще утром к приезду мамы. Если солнышко проснулось- Утро засияло. Если мама улыбнулась- Так отрадно стало. Если в тучах солнце скрылось, Замолчали птицы. Если мама огорчилась, Где нам веселиться!... Я так ждала маму, что вставала почти ни свет ни заря, чтобы учить стихи, вышивать ей крестиком подушку в подарок, рисовать снеговика в огороде и даже молоко кипяченое пила, которое бабушка приносила мне каждое утро. А еще я каждый день смотрела на синих лебедей. Бабушка сказала, что раз мама их мне подарила, значит, они ей очень дороги. Детям всегда дарят то, что очень любят. Я верила, что мама их очень любила, ведь они такие красивые, гордые, кажется, так и зовут с собой за синие моря и далекие дали. Засыпая, я все трогала пальцем их крылья и представляла, что как только усну, они слетятся ко мне на одеяло, расправят крылья и вытянут длинные синие головы. И мне снилась мама, снилось, как она приезжает, как входит в дом, вся усыпанная снегом, и белые снежинки тают в ее черных кудрявых прядях, и она не смахивает их, а только обнимает меня, прижимая к мокрому пальто. А еще мы с бабушкой украшали елку. Целый вечер. Дед привез ее из леса на санях.Он втащил ее в зал такую большую, пахнущую хвоей и зимой, что даже бабушка, которая ничему никогда не удивлялась, всплеснула руками и сказала: - И где ты нашел такую красавицу? Елка была, действительно, хороша. Я нигде больше не видела такой ели, какая была у нас в тот год. Дед только хмыкнул на бабушкино удивление. Он вообще был очень молчаливым.Он был такой большой и могучий, похожий на настоящего царя леса- медведя. И сильный был, и крепкий. И умел рассказывать разные истории о лошадях. В молодости дед был уланом и служил в польской конной армии. Он знал о привычках и повадках лошадей все, и рассказывать о них мог часами. А бабушка была хохотушкой и певуньей. Не певицей, а именно певуньей, как она сама себя называла. Длинными зимними вечерами она пряла овечью шерсть у печки. Тоненькая нить в ее шершавых пальцах всегда скользила вместе с песней. У бабушки был глубокий, такой душевный голос, что когда она пела " Студенка глембоко копана...", дед бросал работу и выходил в сени, чтобы ее послушать. Когда приезжала мама, они пели вместе, правда , мама только подпевала бабушке, и тогда по дому неслись два голоса, и дед слушал их, присев на завалинку во дворе. А еще мама играла на рояле. Никто дома не играл, а она приезжала и играла. Рояль был старый, черный и почему- то очень мрачный. Бабушка говорила, что у него тоже есть своя история, но никогда не рассказывала ее мне. В тот день бабушка пекла пироги. Вкусные запахи,идущие с кухни, говорили об одном: скоро праздник. Бабушкины пироги всегда означали какой- нибудь праздник, когда у нас в доме собиралась вся семья. Дядя Богдан с семьей, мама, я и бабушка с дедушкой. Мама всегда приезжала к празднику. Но каждый раз я боялась, что она не приедет и забудет о том, что уже все собрались и ждут только ее. Усталая за день, я все лежала в темноте и не спала, хотя знала, что скоро большие настенные часы пробьют полночь. И что бабушка станет ворочаться, потому что у нее бессоница, а дед выйдет покурить трубку. И вдруг я услышала, как в дверь постучали. Постучали тревожно, точно просили о помощи. Дед, кряхтя, слез с кровати и пошел в сени отпирать. За ним поднялась бабушка, остановилась лишь на мгновение, чтобы накинуть платок на плечи. - Казимеж!- окликнула деда. - З Вильна звонят,- почему- то хрипло ответил дед. - Пойду к Эве. Я глянула в окно и увидела, как дед побежал по снегу вместе с соседкой Эвой к ее дому, в котором горел свет и лаяла собака. Сердце забилось. Наверное, именно с того момента я поняла, как приходит беда. Любой звонок в ночи, даже если ошиблись номером, вызывает во мне тревогу и страх. Дед вернулся один. Бабушка встречала его на крыльце, босая на подтаявшем снегу, в платке на плечах. - Казимеж, кто звонил? - Сын,- дед почему- то не смотрел на нее, а только ухватился рукой за перила. - Что? Цо се стало?- бабушка запуталась в словах. - Цурка,- дед почему- то опустился на ступеньки.- Дочка. Умерла. Эльжбета наша умерла. И тогда бабушка застонала. Протяжно и страшно, как раненый зверь. Я бежала к ним на улицу, забыв про тапочки и халатик, бежала, не зажигая света и натыкаясь на острые углы мебели. И меня подхватил дед. А пришедшие соседи, обступившие бабушку, катавшуюся по земле, потянулись ко мне: - Сиротка! Бедная сиротка... Снег, разом поваливший с неба, вдруг напомнил мне синих лебедей на озерной воде,они будто взмахнули крыльями и окружили меня, то ли спасая, то ли оберегая... Листаю старый альбом в потертой картонной обложке. Скоро два. А на пожелтевших фотографиях время, которое, кажется, было только вчера. <ilonciuke@mail.ru> Mon, 28 Apr 2008 18:23:27 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5390 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5390 И почти каждую ночь снился дом. Тот, прежний, на самой окраине шумного города, среди хрупких, тоненьких березок , под серым дождливым небом. И каждый раз , распахнув двери , дом встречал гулкой заброшенной пустотой. На кухне горы немытой посуды: потрескавшихся тарелок, чашек, покрытых зеленой плесенью. Мебель в чехлах, пахнущая сыростью и нежильем. Пустые шкафы- раздвижные двери- зияющие дыры. Неубранная постель. Забытый журнал на столике . И часы. Часы, показывающие одно и тоже время уже который год или век. Всегда без четверти восемь. Всегда. Ни больше , ни меньше. Потому что времени не оставалось. Потому что, когда я проснулась впервые , было ровно столько же, и где- то на площади меня уже ждал Лука с новым прекрасным миром в кармане. Лука, пахнущий каким- то заморским табаком, коньяком, одеколоном. Лука- как апостол или чей- то там спутник, соратник, ученик, подмастерье- неторопливый и , пожалуй, вечно простуженный, и у него хриплый , будто надтреснутый, голос, и шляпа всегда натянута на глаза. - Сколько?- спросит как обычно. – Сколько сегодня? - Десять! И только сейчас хочется ощутить себя богом, парящим где- то там в мерцающих стихиях, но не во вселенной, а где- то тут, среди своих, хотя бы на фоне этого бытия. Частности, двойственности, может быть, усталости даже. - Но у тебя же ничего не останется,- Лука уже всматривается мне в лицо, в глаза, словно насквозь. - Но ведь это я продаю время, значит, я и решаю,- поеживаюсь, как от ветра. Он молча пожимает плечами, молча отсчитывает деньги, две сотенные купюры, протягивает мне и прячет мою стеклянную колбу в карман. - Ты же сама хотела.. И исчезает, испаряется, хотя я все еще вижу, как он идет по той стороне улицы, ссутулясь, как – то по – стариковски, опираясь на трость, пряча глаза под полями старомодной шляпы. - Ну и черт с тобой!- машу ему рукой. – Черт с тобой, старый скряга! Больше не встретимся.. И как всегда иду в магазин и покупаю вино, пью прямо с горла, потому что так поступать плохо и аморально, просто катастрофически дурной тон - пить прямо на площади, на виду у всех, и сажусь у самого фонтана, свесив ноги в новеньких сапожках, и бросаю бутылку прямо в воду, и она глухо шлепается на бок , проливаясь красным в прозрачность. Как в безысходность. И уже слышу, как позади собирается сочувствующая толпа, и через все спальные районы несется, воя сиренами , « Скорая помощь». И сердобольная старушка запричитает мне в самое ухо : - Господиииии! И они так никогда и не узнают, как это хорошо умирать в последний раз. . - Здравствуй, мама! Здравствуй, мама! Знаешь, сколько раз мне хотелось сказать тебе это? Сто, тысячи раз повторить без устали, повторить, пока ты не обернешься, не отложишь в сторону острозаточенный карандаш, не закроешь так и не проверенную тетрадку какого- то нерадивого школьника. Знаешь? Сказать только ради того, чтобы вспомнить твой голос. Вспомнить, выудить откуда- то из памяти, из глубины чувственного подсознания, детства, одиночества, пустоты. - Я всегда хотела дочь.... Вынырнуть на поверхность из кровавых пятен, простыней, больниц, аппаратов. Выйти на порог , на залитый солнцем весенний день, стоять , не шевелясь, с маленьким розовым сверточком в руках. Потому что страшно было бы когда- нибудь потерять сына. Потерять, не поверить, что шагал только что рядом, где- то во времени, усмехался в усы: - Все ништяк! А потом в один миг потерять уже невостребованного, так и не возмужавшего до конца, едва- едва начавшего бриться. - Я всегда хотела дочь... А ты, мама? Мама, такая девочка- женщина- да что значит эти двадцать восемь?- всегда девочка, всегда. И я всегда мечтала кататься с тобой на карусели в парке, есть мороженое в кафе, ходить на лыжах зимой и шептаться, забравшись к тебе в постель с самого утра. И читать твои книги, газеты, журналы. И любить твои супы из пакетиков- ведь ты так и не научилась готовить- и дарить тебе на день рожденья подарки. Ты обнимешь, и я почувствую твой запах. Я вспомню. Ты всегда пахла зимой, морозом и снегом. Я помню..... - Здравствуй, мама! Бросаю на подоконник перчатки, снимаю пальто, расстегиваю новенькие сапоги. - Опять? Она бежит ко мне из комнаты в невероятно длинной юбке, в блузке – разлетайке. - Опять! И обнимает за плечи, просто притягивает к себе, не отпускает, и мы так долго- долго стоим в ее маленькой прихожей, где- то там на окраине ее мира, тихого и доброго, мира, купленного мной за две сотенные купюры у старого заморского Луки, то ли апостола, то ли просто скряги. - Я не успела тебя встретить, извини,- шепчет в самое ухо. - Ништяк, ма! - Но еще надо дождаться папу. Он не знал .. Она смотрит строже и внимательней, как будто впервые, как будто не узнает, не верит, сочувствует. Но больше не спрашивает : - Зачем, Ми? Зачем ты это сделала, Ми? Она все также пахнет зимой, морозом и снегом. И кажется, что вот – вот за дверью завоет метель , ветер. Как в той жизни, в детстве, в одиночестве на двоих- я и плюшевый медведь с оторванной лапой- в пустоте, в сознании и в неверии. - Все ништяк, ма,- произношу тихо. – Будем ждать папеньку.... Папеньку..... Отца, которому не звонила день и ночь, забывала поздравить с праздниками, не привозила внучку, не заходила, если проезжала мимо. Папеньку! Не искала больше по городу, не пропадала у подруг, забыла, где живут его друзья и любимые женщины. Не отстаивала больше свои права, перечеркнула все родственные- кровные- связи- не давала денег с утра, если стоял на пороге с протянутой рукой, грязный и мокрый- не спал ночью, добирался поездом, автобусом, пешком. - Да хоть на оленях! Безнравственно- отталкивала, если обнимал. Но все же папенька! Который мечтал, что я стану носить красивые платья , высокие шпильки и королевскую корону. - С грязи в князи! – шипела в темноту его комнаты, храпа, перегара, ругани. Не умела больше иначе. Поэтому не сберегла... - Ну, здравствуй, дочка! А говорил когда- то, что ему не нужна больше такая дочь. . Не нужны мои дела, моя жизнь, моя семья. Мы так и не договорили, па! Нам просто чертовски мало отведено было, чтоб поговорить, чтоб вспомнить, решить, наверстать упущенное. - Привет! Рассматриваю его , приоткрыв дверь спальни. Опять поздно, опять все уже легли, опять мама его не дождалась. Опять. - Это последний раз, да? – спрашивает зачем- то. И я киваю, иду искать халат, тапочки- холодно и не топят- выхожу, наконец, к нему. - Ты так похудела? - Мечтала о джинсах Prada.... А там только размеры на моделей. - Купила? - А то!!!!! И смеюсь, протягиваю ему руку и больше всего боюсь, что не почувствую теплоты его ладоней. - Все хорошо, па! Правда. Конечно, ведь этот мир состоял только из бестелесной оболочки. Оболочки, имбирного облака, без вкуса и запаха. Эдакая эйфория, построенная лишь на вкусовых рецепторах. Шоколад, кофе, ваниль, духи « Шанель», молоко на губах ребенка- тоненькая такая полосочка над верхней губой. Крика чьей- то совершенно чужой бабушки из еврейского квартала: - Ах, ты дрянь такая! Анухэ! Абсолютная дрянь и анухэ, мерзавка, проститутка. Потому что из миленьких , породистых щенков зачастую вырастают беспородные суки. И их бьют по лицу со всего размаху, разбивая в кровь губы и вытирая руку о брюки, свитер. Потому что им так и надо Потому что они всегда так заслуживают. Потому что родились именно для того, чтобы им разбивали губы и выбивали зубы. И они привычно сплевывают кровь на землю, утираются , что- то даже шепчут кровавыми гумами и не плачут. Никогда. И я буду дальше листать Книгу , разложив ее на коленях, по- прежнему не засыпая в первую ночь, потому что у меня адаптация , не засыпая и не готовясь к встрече за огромным столом, которая предшествует всем и всякому. - Потому что у меня нет грехов!- просмеюсь маме в дверь. – Все ништяк, ма! Но с каждым разом книга становится все тяжелее, настоящая энциклопедия, каторга, досье на каждого, вынужденная картотека. Здесь тоже не обходится без бюрократизма. Но я все также говорю: - Все ништяк, ага! Все ништяк! Потому что все это напоминает плавучий космический корабль. Не здесь и не там, а где- то между. Между всеми. Между мирами, зеркалами с негативной энергией, между телами, леденеющими где- то от ветра и по причине остановки сердца. - У тебя было десять лет, чтобы все исправить, Ми! - Какая разница. Хоть сто. - И кто- то другой сможет прожить это время за тебя. - Ради Бога. - Ми! - Все ништяк. Я же говорила, что все ништяк, ма! Но подглядываю в щелочку, в замочную скважину, щурюсь( забыла на столе очки), как же живется вам с другою, генерал. - Как? А? Может быть, даже очень и очень неплохо. Весело даже. Беспроблематично. Без бессониц, без звонков, без сообщений , без стихов. Где- то в радиусе двадцати пяти сантиметров – не вспоминать и не трогать- всегда мимо желтеющих окон. Чужих, нежилых. - И черт с тобой! Пропадай пропадом! И не жди к ужину, к завтраку,к обеду. Тебе гораздо проще и лучше. Ты будешь примерный семьянин и стопроцентный заботливый муж. Всегда. И я только иногда спрошу, на ушко, чуть коснувшись плеча: - Так как же живется с одною, а? А ты пробурчишь: - Окей, Ми! И сотрешь из « Галереи» телефона все мои фотографии. Зачем они тебе теперь? И все- таки прокричу в ночь, отбросив книгу, что листочки безжалостно разлетятся по комнате: - Верую! Верую! Иногда хорошо прожить хотя бы минуту, надеясь на чудо, глядя в черное непроницаемое небо. Чужое небо, небо без единой звезды. Здесь не бывает ни звезд, ни солнца. И хочется взять тряпку и вымыть небо, чтобы где- то в центре или хотя бы с края появилась бы хотя бы одна звезда, пусть даже самая маленькая. Холодная и желанная Солярис. Дед придет на Собрание самым последним. Он несколько минут постоит в дверях, оглядывая присутствующих, кашлянет, поправит на боку саблю, лихо закрутит длинный уланский ус. - Все? – спросит. Пройдет на свое место, но так и не сядет, а , положив тяжелую мозолистую руку мне на плечо, тихонько прошепчет: - Będę przy tobie stać , byś nie skrzywdził nikt. И я чуть коснусь ее губами и прижмусь щекой. - Kocham ci! Он начнет давнюю историю о старом монастыре, где красные сволочи, пся крев, искали беглую панночку. Как вытаскивали на монастырский двор безмолвных монашек, как срывали с них тяжелые рясы и платки, как стреляли, не глядя, куда попадя, а панночке попали в живот, и она медленно умирала под палящим солнцем. А дед, совсем еще мальчишка, тащил ее потом, когда красные уехали, в деревню, к бабке- знахарке. Но поздно.... И все слушали деда, хотя никто не понимал, зачем и почему он это рассказывает каждый раз, но перебивать не смели. Только отец бормотал чуть слышно, будто про себя: - Чертовы пшеки, а! Вечно у них огнем и мечом. И забывали, в конец, про меня, совсем- совсем тихую, сегодня осторожную, как кошку, у которой в запасе девять жизней. Из каждой по чуть- чуть, по крупинке, насобирать целую горсть и делить, делить потом каждому, продавать за деньги- ох, и повеселится же Лука за эти десять лет- но, главное, чтоб не напрасно, а с толком, предугадывая, предупреждая, учитывая все возможные и невозможные ходы и проступки. - Не это главное, девочка,- скажет на прощание бабушка. – Главное, как ты сама себя судишь. С миром надо жить. По любви. Почти по- христиански, если не слушать чью- то там бабушку из еврейского квартала, орущую на всю улицу, что звенят стекла многоэтажек: - Мерзавка такая! Анухэ! Потому что всегда было интересно, как живется тебе с одною? Просто с одной- единственной, когда совершенно нет выбора, как на необитаемом острове? Один на один, без общих рожденных детей, нерожденных тоже, без тещи и тестя, без родни и без меня. Как , а? На борту космического лайнера, на котором нет воздуха, воды, только вирус, превращающий людей в животных. Особенных, подопытных кроликов или собак Павлова. Когда оружие- лазерное, галактическое или обычный АКМ, не пройти не проехать, осторожно лишь пробираться сквозь заросли фантастических растений чужой планеты. Поверить в сказку, которую тоже сочинили до нас, как и звездные войны, теорему Фалеса, стихи Петрарки. Все самое лучшее – не божественное. - Знаешь, тебе всегда было рано,- тихо скажет мама перед сном.- Понимаешь, Ми, рано? Потому что почти каждую ночь снился дом. Тот, прежний, на самой окраине шумного города, среди хрупких, тоненьких березок , под серым дождливым небом. И каждый раз , распахнув двери , дом встречал гулкой заброшенной пустотой. На кухне горы немытой посуды: потрескавшихся тарелок, чашек, покрытых зеленой плесенью. Мебель в чехлах, пахнущая сыростью и нежильем. Пустые шкафы- раздвижные двери- зияющие дыры. Неубранная постель. Забытый журнал на столике . И часы. Часы, показывающие одно и тоже время уже который год или век. Всегда без четверти восемь. Всегда. Ни больше , ни меньше. Потому что времени не оставалось. Потому что, когда я проснусь впервые , будет ровно столько же, и где- то на площади меня будет ждать Лука с новым прекрасным миром в кармане. Лука, пахнущий каким- то заморским табаком, коньяком, одеколоном. Лука- как апостол или чей- то там спутник, соратник, ученик, подмастерье- неторопливый и , пожалуй, вечно простуженный, и у него хриплый , будто надтреснутый, голос, и шляпа всегда натянута на глаза.. <ilonciuke@mail.ru> Mon, 14 Apr 2008 19:57:04 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5372 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5372 Скворцы прилетели. Они опять прыгали по черным грядкам и по вытаявшему лужку у самой тропинки. Искали что-то в прошлогодней траве, прыгали на тоненьких ножках, поглядывали черными озорными глазами, кажется, даже переговаривались, взлетали и садились на ветки черемухи у искривленного забора. Черемуха была совсем старая. Иногда она даже скрипела по ночам от ветра, а ее ветви царапали наше окно. Дед давно хотел спилить их, но жалел почему- то: подойдет с пилой , постоит, повернется и пойдет обратно. - Не могу. Живая она. И скворешня там висит. Жалко,- говорил. А тогда я все ждала, когда же скворцы заметят наш деревянный домик, скворечник, еще вчера сделанный дедом из ровненьких досочек, принесенных с работы. Дед приколотил его на длинную жердь, вынес в огород и повесил прямо под ветками черемухи. Скворечник закачался в синем небе рядом с голыми еще ветками, и небо за ним показалось мне еще чище и бесконечнее, чем всегда, и наверное, еще теплее, потому что с крыш на черную тающую землю летела веселая весенняя и золотая от солнца вода. - Весна,- радостно говорил дед, входя ко мне после работы. – Земля пробуждается. Вот уж и скворцы скоро прилетят. А скворечник получился хороший, даже очень хороший. И пахло от него смолой и черемухой, что я даже приподнялась с кровати, чтобы рассмотреть его поближе, потрогать, погладить по еще шероховатой поверхности. - Лежи, лежи,- дед укрыл меня еще одним одеялом. – Выздоровеешь, будешь скворцов смотреть. И кормить хлебными крошками. ... Скворечник он долго провисит. Скворцы каждую весну будут прилетать, ты увидишь. И они, действительно, прилетали. Каждую весну. Мне даже казалось, что одни и те же, потому что уверенно садились на жердочку перед черным кружком, заглядывали вовнутрь, точно проверяли, все ли в порядке, весело переглядывались и прятались внутри. И снились они мне всегда именно такими, какими я увидела их в первый раз. Озорные, веселые, с хитринкой, всегда юные, всегда быстрые и всегда пахнущие весной. Ведь без них начиналась война. Мир шел в атаку, захлебываясь собственным криком, падал, изъеденный рикошетом, но тут же вставал, совершенно новый, еще более озлобленный газетными новостями, забастовками, лозунгами, митингами бритоголовых юнцов на площади, новыми законами и поправками. Мир вставал в атаку, навстречу беде и боли, спотыкаясь об убитых, охрипший от воплей «За Родину!». Оседал где- то в грязной и липкой жиже, что не поднять автомата, исчезал и таял- совсем зыбкий, прозрачный от утреннего тумана- навсегда. Потому что весной, как только сползал серый и колючий снег с полей, прилетали скворцы. Самые первые, черные, востроносые, смелые- что им мелькнувший где- то в придорожних кустах грязно- рыжий хвост лисы- самые быстрые, потому что беззаботные, потому что веселые, потому что честные, ведь скворцы никогда не обманут: они точно знают, что наступила весна. *** - И чего ты приперся на эту родину? Допиваю пятый или уже шестой коньяк, потому что перед этим было пиво и , кажется, водка у кого- то в квартире, даже пробую прикурить сама, но Сальва услужливо подносит спичку или зажигалку, или даже свечу, одинокую, тонконогую, стоящую посередине столика, как будто разделяя нас. Как всегда, когда делили. На Европу и на Азию. На Утонченность и на Злость. На холодную Балтику и на жаркий, душный океан. - И чего приперся, а? Родину любишь, хоть она уродина? И смеюсь, давлюсь дымом. Смотрю, как вытягивается и бледнеет Сальвино лицо. А ведь я же никогда не любила коньяк, и не пила принципиально, только водку, и только в русском ресторане « Жар- птица», и только хорошую, дорогую, и только с друзьями. - У меня сын тут родился! Сальва пробует переставить стаканы.Спотыкается о мой взгляд- прячет руки, кладет локти на скатерть. - Иваном что ли назвал? - Нет, Эмилем. - У-у, красиво.. Поэтично даже. Но лучше б Ванькой,- опять смеюсь. - Ты ж всегда Александром хотела.. - Но сын- то не от меня, а? – прищурюсь, будто от яркого света. – Не мой сынишка. Чужой. - Не надо, старое теребить,- накрывает мою ладонь своей рукой- у него чуть подрагивают пальцы. - Конечно, не надо. Надо все с чистой страницы начинать. Без биографий старых. Без общих знакомств... Опять курю,и пепельница набита окурками, как ссохшимися червями. И тошно. - Ты напилась просто, Маш! Ты всегда умела чертовски быстро напиться. Слишком быстро. - Правда? – и зачем- то смотрю ему прямо в глаза. Прямо в их темень, в омут, в отчаянье, в боль. – Я думала, ты погиб там. - Маш!- он выдыхает прямо в губы. - Лучше б погиб..,- говорю хрипло. – Лучше б погиб... И отодвигая стул, иду к выходу, быстро и , кажется, почти бегу, чтобы, пряча пылающее лицо в складках плаща, плакать. Долго и навзрыд, причитая, скуля, точно от удара. Как давно- давно, в детстве, когда прилетели скворцы. Моя кровать стояла рядом с окном, и я с самого утра, отодвинув край занавески, смотрела на серое, затянутое тучами, небо, на голые ветки деревьев в саду, на наш искривленный забор у сарая, на мальчишек , гоняющих мяч в переулке. И на скворечник. На веселых черных скворцов, прыгающих по траве, по огороду, по веткам. Иногда мне казалось, что они тоже видят меня в окне. И тогда я, тайком от бабушки, тихонько накидывала вязаную жилетку , засовывала ноги в большие дедовы галоши и - незаметно в сени, чтобы посмотреть на них поближе. И даже успевала бросить им хлебные крошки, приготовленные для курей. Они сбивались в стайку, подлетали ближе, совсем не боясь, но тогда из летней кухни уже бежала бабушка, на ходу поправляя сбившийся платок: - Машка! Вот негодница! А ну в постель! Цо за дзивчина? Больная же... И я юркала в дом. А однажды, скворечник упал. Наверное, дед слабо прикрепил его к жерди, поэтому от сильного ветра скворечник качнулся, жердь выгнулась и вместе со птичьим домиком упала на землю. - Бабушка! – крикнула , приподнимаясь в кровати. Прислушиваясь к тишине, отыскала свой вязаный жилет и в одних тапочках выскочила во двор. Холодный весенний ветер рванул на мне ночную сорочку, голые ноги, но я, шлепая по воде прямо в тапочках, почти не чувствовала холода. Скворечник лежал на земле, на едва пробившейся траве, прикрытый сломанной веткой черемухи. Пустой и страшный. Скворцов не было. Только тонкая, почти прозрачная, в пятнышках, скорлупа от яичек... *** И где- то в прошлой жизни Сальва протянул руку и пожал мою, крепко и нежно, как в день первого знакомства. Когда я только- только пришла к ним в класс и стояла на пороге, в дверях, с каким- то кособоким портфелем в руках. - Идем,- он почти выдернул меня из толпы школьников после уроков. – Я покажу тебе город. И мы пошли в осень. В ее золотистые улицы, парки, площади, дома. Смотрели в небо, шуршали листьями, сидели на скамейках, ели мороженое. А потом он сказал: - А хочешь, подарю тебе площадь? Вот эту, самую главную. Вон с той звездой. А мне никто и никогда не дарил площадей и звезд. Никогда и нигде, и я даже удивилась своему желанию иметь и площадь, и звезду, и город, и наступающие сумерки, и даже край месяца в темнеющем небе. Никогда и нигде.... Однажды, чтоб навсегда. Случайно, нет, просто обычно. Это , кажется, был уже июль или, может быть, август. Но листья желтели. И черная вода в реке отражала желтую луну в ночном небе. И мне просто необходимо было догнать его на перроне и крикнуть: - Сальва, не уезжай! Но я стояла и молчала. Будто ждала весны. И скворцов. Это как ждать встречи, которая вот- вот состоится. И часы на башне пробьют полночь. - А почему твой поезд уходит так поздно? - Это московский. Скорый. - Значит, утром Москва? - Москва. И по- чеховски повторяю всю ночь одно и тоже: - В Москву! В Москву! А было, как нигде: чужая дверь, прихожая. И я снимаю перчатки, пальто. А он сидел в комнате и не двигался, только потом, когда подошла, присела на корточки, положила голову на колени, проговорил хрипло, как чужой: - Я уезжаю, Машка! И где- то далеко отсюда, там, у телефона, меня ждали. И я не могла никого предать- слишком много виртуозности в верности- это как пощечина - музыка, ноты, клавесин, Моцарт по утрам в распахнутое окно. Мне просто было надо, чтоб был Моцарт и чтоб прохладой по телу скользили губы, чтоб , закрыв глаза, не застонать, а только ощутить, как сердце вываливается из груди на пол, стучит и бьется на ковре у самых ног, и я боюсь, чтоб не наступили, однажды. *** А потом был просто мир. День, созданный Богом для всех и для никого. Когда отец вырывал страницы из Библии и делал самокрутки. И в комнате пахло вишней или смородиной, или вообще перегаром, который никогда не выветривался, а так и скользил из комнаты в комнату, укладываясь на пыльных полках,на столах,на стульях,на секции. А я сидела нога за ногу перед телевизором и , зажав уши, смотрела « Девять с пловиной недель». Потому что было нельзя и потому что первый раз показывали по телевизору. А потом Сальва вел меня на пляж, и мы купались до позднего вечера, пили дешевенькое вино из бумажных пакетов и до одури целовались под перевернутой лодкой. Он все рассматривал меня в этой искусственной темноте, поворачивал то к свету, то к себе, всматривался в глаза и , зажмурясь , шептал: - У, вiдьма! Как у Гоголя. Хотя не читал ни Гоголя, ни вообще журналов и газет, он только мастерил что- то в отцовской мастерской с утра до вечера, пропуская уроки и классные часы, стругал, пилил, гладил. - Как папа Карло!- смеялась. А ужинали мы апельсинами. Его мама работала в магазине и , возвращаясь домой после смены, всегда приносила нам по оранжевому колобку. - Ты бледненькая такая,- говорила, гладя меня по руке. – Может, малокровие? - Вiдьма она, вот и бледненькая,- отсмеивался Сальва. И засовывал мне в рот очищенную дольку. - Жуй! *** И начиналась война. И он старался не смотреть на тех двух старичков на больничной койке. Ей взрывом оторвало обе руки, она лежала вытянутая, поверх одеяла, а старичок все суетился, пытаясь прикрыть ее, шарил по ее плечам, будто руки были, и плакал. И так начиналась война. По дороге, как пилигримы, мимо ристалищ и копищ, мимо Мекки и Рима. - И какой у тебя послужной список? – спрашивали . - Короткий, как бесмилля,- нехорошо шутил. Мальчики любили играть в войну. И он вспоминал Машу. И осень. И золотистый город. И серое небо. И черную воду в озерах у замка.. И рассказ отца. Когда поднялся сильный ветер и небо вдруг затянулось черными тучами. А во дворе замка что- то заскрипело. И над пенящимися волнами озера появилось белое свечение.А над черными волнами поплыла огромная белая голова в рыцарском шлеме. - Быть войне!- сказал отец. И война началась. И никто так и не понял, кому она была нужна и что им всем от этой войны. Мужчины любили воевать. И Сальва шел с автоматом наперевес, смешной, кудрявый- я представляла его с черной курчавой бородой- бодро шагал в солдатских ботинках по пыльной дороге, а спину больно натирал тяжелый рюкзак. - Не надо о войне так,- скажет спустя много- много лет. Скажет, потрет поседевшие виски и вспомнит тех старичков в госпитале, вспомнит, как старик укрывал безрукую жену и плакал Вспомнит, как в плохом кино. - Я же на родину ехал,- добавит хрипло. – Я на родину ехал. Навсегда. - Испугался?- пьяно прищурю близорукие глаза. – Испугался. *** И , распахнув руки, промчусь на том самом деревянном коне, сделанном Сальвой еще перед отъездом. Распахнусь навстречу ветру . Тому, прошлому, когда было так хорошо и так беспокойно. И юности. На двоих . Как горсть серебра. И пуле на двоих. И крыльям в рюкзаке за спиной. - Только ты предал меня,- оглянусь на его потемневшее лицо. – Ты уехал , Сальва! И черные пыльные перья , рассыпанные по паркету ресторанного зала, тихонько смахнет влетевший в окно ветер. Именно тот, прошлый. Они бесшумно слетят по ступенькам вслед за мной и растворяется в весеннем гаме уличной жизни. А я, засунув руки в карманы, побреду следом, собирая их в мокрые ладони. И , как всегда, я поеду на вокзал и куплю билет домой. На родину. К старой черемухе у покосившегося забора. Как всегда. И приеду без сумок и без чемоданов, без денег и без обратного билета. Запрокину голову, разглядывая в небе стаю маленьких черных птиц. - Скворцы прилетели,- проговорю тихо. И они опять запрыгают по черным грядкам и по вытаявшему лужку у самой тропинки. Будут искать что-то в прошлогодней траве, прыгая и поглядывая черными озорными глазами, кажется, даже переговариваясь, взлетая и садясь на ветки черемухи у искривленного забора. И я буду рядом. Важно шагать на тонких ножках, чистить клюв о мокрую траву и ждать, когда же дед прикрепит еще вчера сделанный скворечник.... <ilonciuke@mail.ru> Wed, 09 Apr 2008 20:32:15 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5363 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5363 Просто быть в невесомости. Вскрикивать, как от боли, простонав , долго и протяжно. Быть вместе. На ходу вливаясь в обнаженное тело, как будто лезвием по коже где- то на запястье, слизнув капли крови . География тела. Останавливаясь на диагоналях души, вспоров иглой вену до самого конца , впрыскивая в темную глубь эфирную жидкость. Идти по запаху тела. - Не надо! Потому что лучше считать звезды в стакане , залпом выпив что- то освежающе мерзкое, точно проглотить клопа. - Дура, это коньяк! Но не мартини. Не со льдом. И не с тобой! А в дешевой забегаловке на старой газете с кем- то незнакомым. Потому что проще выболтать историю жизни совершенному чужому, чтобы не встретить потом и не узнать где- то в толпе. Во спасение, конечно. Тяжело охая, расстегивая джинсы, пуговицы, какие- то замки, ремешки и крючки, разрывая нерв- по очереди каждую ниточку. - Неправда. Слизнув последнюю каплю пота с плеч, не разжав пальцы, лежать еще минут пять, вдыхая запахи и звуки. - Ведь ты не напишешь об этом, правда? – почти спрашиваешь. - Конечно. И улыбаюсь, прячусь в раковину неравновесия, отыскивая убежище среди громоздких метафор. А ведь, действительно, проще плавить лбом оконное стекло, замерев в ожидании. И положить рядом пулю. Серебряную. Как в кино. И снять последнюю сцену, ничего не смонтировав потом, а так и показать в прямом эфире. - Но ведь ты сильная.. А еще черезчур поздно живу для романтических клятв и обещаний, потому что читаю на ночь Библию и учу наизусть заповеди, замечая, как у самых ног расступается море, уходит и тает, оставляя лишь шипящий песок у самых ступней. - Не умирай только, ладно? Конечно, но провожаю до самых ворот с оркестром, хотя , кажется, нужно было по книжному не сосчитать ступени и перепутать перчатки. Сгорбившись, сижу под тяжелым платком, курю до бесконечности , глотаю дым и кофе. - Это же любовь просто..! Такая бессердечная, структурально озабоченная композиционным фоном, чтобы все обязательно было идеальным, без ошибок и без опечаток. Ведь незачем больше верить в Бога, насильно встав колени в тесной деревянной каморке, даже не различая за шторой лица священника. - Niech bendzie pochwalony Jezus Chrystus …. - Amen!... Ведь не будет больше ни этой зимы, ни снега, только весна , наполнившая лужи и веселые ручьи особенной талой водой. - Что если умыться на Пасху такой водой, не умрешь долго,- смеялась бабушка. И я носила ей эту воду, выливала в бочку про запас. А она смеялась. Конечно, ведь можно не стать ни ваятелем, ни творцом, а просто запомнить детство, по крупинке, по одному, ведь нет ничего важнее памяти. А еще неловкости отношений, когда краснея, уступаешь дорогу на лестнице, придерживаешь дверь подъезда, чтобы не хлопнула и не разбудила спящих на первом этаже .. и тебя. Ранним утром замерзая на остановке, позабыв где- то шапку и шарф. - Ведь это сиюминутное! И каждый раз приходится смотреть на часы, боясь опоздать куда- то в нереальность, сорвавшись с головокружительной высоты вниз, вспомнив, что когда- то за спиной шумели крылья. И собирать все разговоры и обрывки каких- то фраз в одно целое. В разочарование. В не идеальность, в почти девственное впечатление от собственных мыслей и идей. - Чтобы пострашнее было! Неуклюже распластавшись на льду под бойкое улюлюканье толпы, закрыв голову руками, подставляя пальцы под удары. - Что ж , Брут, и ты с ними! – усмехнуться разбитыми губами. И уйти, не оглядываясь, изведав сиюминутное, сохранив где- то внутри себя все движения и жесты. Навсегда. Потому что проще выболтать историю жизни совершенному чужому, чтобы не встретить потом и не узнать где- то в толпе. Потому что не к кому больше ехать, некому рассказать, как обидели, некому выплакаться в жилетку, незачем знать, чтобы поверить. А только проснуться, однажды, рядом с тобой и улыбнуться . <ilonciuke@mail.ru> Mon, 07 Apr 2008 18:05:36 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5357 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5357 Я наблюдала за ними из- за деревьев, отодвинув рукой ветки с уже пожелтевшими листьями, которые стелились у ног при малейшем шорохе. Я смотрела, как они- двое в красном- бросали в огонь книги, старые и пыльные, перепачканные краской и чернилами, рвали на части переплеты и страницы, бросали одну на другую; а книги, пропадая в огне, выбивали из огромного костра желтые, блестящие искры, которые, точно бисер, усыпали сырую, пропахшую копотью и гарью землю. - Что же вы делаете?- шептала я,- Зачем,а? - Жалеешь?- один из мужчин обернулся на мой шепот.- Спаси их тогда! И я бросилась им под ноги, ударяясь лбом об их , заляпанные грязью, сапоги, бросилась, потянулась к их огромному, почти до неба, костру, обжигая лицо и пальцы.... На часах было семь. Я потянулась к будильнику и нажала кнопку- молчи! Завтра моя сестра выходит замуж, а я , которая так никуда и не уехала- хотя и обещала в Египет или на Канары- к церемонии не допущена. Удивляюсь, что вообще об этом узнала: нашлись- таки сердобольные старушки на лавочках: - Юль, твоя сестра в субботу расписывается. - Да ну? - я удивленно приостановилась у подъезда с сумками. - В пять,- старушки улыбнулись.- Тебя- то звали? - А как же!- я уже потянулась к двери, поднимая свои сумки. - Пойду! Я уже представила белое длинное платье Тины, миниатюрные цветы в ее роскошных рыжих волосах, вообразила, как она кружится в этом платье перед зеркалом ,такая стройная и красивая, такая, какой я запомнила ее перед своим уходом. Мне запретили думать о ней и о них, мне запретили приходить и звонить, мне запретили дожидаться ее после лекций и угощать кофе в старом кафе. Мне запретили все. А я от этого не умерла. А должна была, просто обязана была умереть или с ума сойти. А я почему- то ничего этого не сделала. - Вот скажи, зачем я тебе нужен?- Черт сидел в кресле у окна, курил трубку и покачивал ногой в модном, лакированном ботинке. - Ты черт, ты и решай! - Вешаться пробовала? - Ага. - И? - Безрезультатно. Веревка оборвалась. - А на улицу голой ходила? - Ходила. Никто и бровью не повел. - Да-а, плохи твои дела, Юлька. Может, тебе утопиться? - На улице жара. Ближайшее озеро в двадцати пяти километрах, пока доеду, желание умирать пройдет. - Не угодить тебе, честное слово,- Черт раздраженно поднялся с кресла, положил недокуренную трубку на подоконник. - Давай хоть чайку попьем! Я молча заварила чай, расставила чашки и печенье в вазочках. - Мне б на тебе жениться,- Черт надкусил одно печенье.- Готовишь хорошо. Давеча борщ твой ел- объеденье! - Здрасте! Где ты черта женатого видел? - Какая разница, Юль! Ты просто фригидная какая- то стала. - Хорошо, что не извращенка. - Ба-а, сударыня, читайте Фрейда! - Читан уже и перечитан. - Ну, философией займись. Это как раз в твоем стиле. Я тут в местной библиотеке раскопал даже Розанова и Августа Бебеля. - Тебе не надоело? - Что? - Ерундой заниматься. - Чтобы подготовить человека к самоубийству надо найти к нему культурный подход,- Черт громко отхлебнул из своей чашки. - Я вижу ты очень стараешься. Розанова читаешь. - Ты от мира отстала, Юлия. Тебя волнует только сегодняшний день. А будущее? Чем ты занимаешься целыми днями? На работу ходишь. С работы- в магазин и домой. А книги? - Мне снилось сегодня, что книги жгут. - Инквизиция? - Черт посмотрел недоверчиво.- Приснится же! Даст Бог, помрешь быстрее. - Тебе вряд ли даст. Ты лучше объясни, почему моя собака ест только орехи. Кто приучил? Ты? Ни у кого не ест, а моя ест. - А что тут плохого? Орехи- это очень питательно. - У тебя всегда так,- я встала из- за стола, подошла к раскрытому окну, облокотилась о подоконник и глянула на засыпающий город. Может быть, я могла бы прыгнуть сейчас вниз и раствориться в этом небе, чего от меня ждут уже долгие два года? Наверное, я даже могла бы дать самую страшную клятву и поведать о том, что любить вечно можно? Возможно, я могла бы написать кучу стихов и романов и воспеть мир во всевозможных стихотворных размерах ? Но зачем? Ведь где- то там, в полутемном зале , за маленьким столиком сидит человек..., одинокий , несчастный человек, который был мне дорог, дорог настолько, что именно ему была дана клятва, клятва вечной любви. Два долгих года мы шли по тропинке- всегда по одному и лишь однажды вместе. Как сестра и брат. Как друг и подруга. И как каверзно прозвучали в тишине тогда мои слова: - Я сделала ей подарок: я отдала ей тебя! - Подарок? Почему? - он посмотрел с легким удивлением. - Потому что жить надо дальше, а наша жизнь стоит на месте. "И потому что любое чувство надо уметь пережить",- я только пожала плечами, но вслух не сказала, а надо было. - И чего бы ты добилась?- Черт , наконец-то, поставил чашку на стол и тоже поднялся.- Признания? - Они не позвали меня на свадьбу,- я оглянулась на него. - Как будто я умерла. Понимаешь? - Понимаю. Но не умерла же пока. Может быть, завтра. Кирпич на голову упадет или еще что- нибудь оригинальное. - Все шутишь? - А по- твоему, я должен рвать себе душу, как ты? - А она у тебя есть? - Кто? - Душа. - Душа, теоретически, есть у всех. Но, к сожалению, ее никто не видел. Написать, сама понимаешь, можно многое. И вообще давай- ка спать! Я постелила себе в зале, не включая света. И где- то в полубреду выступили те последние дни ноября. Дни, которые хотелось бы продлить хотя бы на неделю, хотя бы на дней пять. И совсем неважно, что они принесли бы- нежность или жестокость. Хотелось бы жить и умирать именно в таком Париже своих мечтаний. И, пожалуй, только Он мог бы назвать их, перечислить и передать тем глухим шепотом, как всегда. И мы встречались неожиданно- всегда в одном и том же месте. Это наш безнравственный и философский роман- хрустящая простынь в изгибе двух тел. Что это означало? Извиваться. Плавно скользить. Читать , как в книге. Касаться. Узнавать. И это была всего лишь эстетика, без которой не строятся понятия и отношения. А мне хотелось говорить о другом. - Возьми и позвони им!- Черт приоткрыл дверь в мою комнату. - Чего мучаешься? - Не подслушивай мои мысли. - Я навожу тебя на путь истинный. Забыла? - На путь истинный наводит вера. Но сама уже потянулась к телефону и набрала заветный номер. ( Ведь стоит попробовать?) - Алло!- услышала твердый голос отца. - Привет, па! Это Юля. - Вы не сюда попали, девушка! И прежде чем я успела сказать что-либо, раздались короткие гудки. Не сюда? Конечно. Как только я набираю этот номер, папин голос важно называет меня " девушка". - Опять не туда? - Черт уселся на край моей постели. - Знаешь,- я махнула рукой. - Позвони еще раз. - Зачем? - А вдруг повезет и с тобой поговорят. - Вряд ли. Но опять набрала номер и прижала телефонную трубку к уху. Потянулась, выглядывая в окно. Лето! Уже лето. А я совсем не заметила, как оно пришло. А дома я замечала все: и первого скворца, и первый зеленый лист, и первую грозу. А еще я придумывала, как мы живем вместе. Я выдумывала тихий маленький город. Комнату, где у стены камин, а на столе чашки и самовар. Пластинка ретро. Наши голоса. Снег за окном.... -Алло! - Это опять я, папа,- произнесла тихо. - Девушка, вы опять... - Па, не вешай трубку, па!- закричала вдруг. - За что, па? - Завтра,- услышала неожиданно ,- твоя сестра выходит замуж. Можешь поздравить. Теперь ты уже ничего не изменишь. И я еще долго- долго слушала короткие гудки, пока Черт не вытащил трубку из моих пальцев и не накинул на плечи халат. - Поговорили? Вот и ладненько. Завтра на свадьбу пойдешь. Собачку нашу подаришь. - Она же только орехи ест,- встрепенулась. - Неважно. Там ее и к другой пище приучат. А теперь ляг, ладно? Поспи! Завтра поздравишь сестру и все кончится. Может быть. Но для меня. - Мне так плохо,- прошептала,- плохо без них. Кончится? Мне кажется, я почувствовала конец еще тогда, когда села за празничный стол. Я почувствовала его во взгляде незнакомого гостя, который даже прищурился, чтобы разглядеть меня получше. Это был конец. Ведь как это непросто переживать подробности , когда невыносимо от того, что не звонят и не пишут. Как это страшно, что больше не нужна , что стала чужой и незнакомой,как обычный прохожий на многолюдной улице. Завтра моя сестра выйдет замуж.Она выйдет замуж за того, кому я придумывала дом и комнату. Она станет женой того, кому я написала ворох стихов и теперь уже ненужных романов. Она выйдет замуж за Алана. А утром я одела новое платье. Черт стоял перед зеркалом и поправлял на мне складки, аккуратненько расправлял шелковую ткань, скользящую по плечам. - О! Да ты красавица! Бледная только: витаминов не хватает. - По- моему, мы оба ждем моей смерти. - Ой, от нехватки витаминов никто еще не умирал. - Ты хуже, чем я думала. - Я не могу быть ни хуже, ни лучше. Увы! Выдумывать тебе смерти стало для меня обычным делом. Вошло в привычку, так сказать. - Надеюсь, скоро ты меня порадуешь. - Не волнуйся. Я свое дело знаю,- Черт усмехнулся.- Не подведу! Алан считал, что я поэт. Он даже верил, что я стану знаменитой. Но я не смогла быть ни поэтом, ни знаменитостью. Я просто осталась. Обычной, рядовой, как все. И у меня есть только собака, которая ест орехи. Я стояла на другой стороне улицы и смотрела, как вертятся фотографы, как улыбается Тина, и как Он держит ее за плечи, и как отец стоит рядом с ними. И мне вдруг стало страшно. Страшно подходить к ним, страшно подойти к сестре и обнять ее. Страшно провести рукой по ее миниатюрным белым цветочкам в венке, страшно прижать ее к себе. - Не трусь!- услышала голос Черта. Он выныривает из- под скамейки- в белом, с иголочки, костюме. - А ты? - Я сегодня лишь наблюдатель. - Ты дождешься меня? - Конечно. Я шагнула к переходу и опять оглянулась на Черта. Он уже сидел на скамейке в темных от солнца очках, с газетой на коленях и махал мне рукой. Я почти побежала к свадебной процессии, и они уже видели меня и собаку, как вдруг я услышала крик. Какие- то люди кричали позади меня- и я обернулась: Черта на скамейке не было! Взвизгнули тормоза и передо мной встала стена. Что- то большое ударило меня в бок, и я, покачнувшись, упала. Асфальт показался огромным черным пятном, пропахший гарью и копотью, как во вчерашнем сне. - Дочка! Наша дочка!- отец бежал впереди всех, но я почему- то не смотрела на него. Я увидела Черта- он лежал под колесами синей " Ауди", раскинув длинные смуглые руки и зажав в кулаке темные очки. - Ты не мог,- я приподнялась.- Ты не должен был... Ведь ты же со мной. - Прости,- он сделал какое- то движение пальцами и запрокинул голову. - А разве ваша собака не ест конфет?- спросил какой- то мальчик, державший мою собаку на поводке. - Нет,- прошептала, - моя собака ест орехи. И тут же заметила, как, рассыпая цветы, ко мне бежит Тина. .... Postscriptum: Написан давно, поэтому не совсем свойственен мне теперешней. Переделаны лишь некоторые отступления. <ilonciuke@mail.ru> Fri, 04 Apr 2008 19:09:06 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5352 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5352 - Товарищ командир! Товарищ командир!- тревожно раздалось в тишине. – Павел! Горячая волна окатила все тело, подступая куда- то к горлу, навалилась, сбив с ног, наступила на вмиг отяжелевшие веки. Огромное серое небо, затянутое пеленой дыма, прояснилось лишь на мгновение- белесые облака , как рваные раны, проступили на багровеющем горизонте. - Попал, падла!- выругался одними губами. – Попал! ... *** - Смотри, Ахмед, твой сын Алей стал сегодня настоящим мужчиной. -Сегодня он убил русского. Старый Ахмед, показался на пороге, опираясь на деревянную клюку: старая рана ныла и мешала ходить нормально. Он заслонился от заходящяго солнца, поманил сына рукой. - Аллах акбар!- проговорил хрипло, притянув худенького мальчика к себе. – Отомстил. Это достойно. - Мужчина,- заговорили другие собравшиеся, улыбаясь и посмеиваясь. – Аллах акбар! Мать робко выглянула из- за спины мужа: Алей был младшим, двоих сыновей она уже похоронила. Дочь была убита три недели назад , еще и сорока дней не прошло. Алей был последним. - Ты стал настоящим героем, мой мальчик, - вечером, подавая ему суп в миске, она чуть заметно коснулась его локтя. – Аллах воистину всемогущ- он дал мне храбрецов.... - Мама, - Алей на секунду задержал ее руку в своей. – А когда наступит мир? Но мир не наступал, а упорно уходил по какой- то своей дороге, испуганный и невидимый, не оглядываясь и все ускоряя шаг. Чтобы услышать уже сквозь гул и шум прошедших лет: - Вы сожжете нас теперь? Девочка смотрела на Алея , не мигая. Ее черные, как бусины на четках, глаза, казалось, впивались в него, как липкие щупальца осьминога. Пальцы привычно легли на нашетку автомата: девочка откинулась назад, ударилась головой о стекло захваченного автобуса и тяжело сползла вниз на сиденье. - Еврейская сучка!- ругнулся сквозь зубы. Глаза детей, смотревших на него и других мужчин, стоявших в проходе у кабины уже мертвого водителя, были пусты- ни страха, ни ужаса. Дети смотрели так же, как эта только что убитая девочка, с таким особенным , странным вниманием, когда дети за одну секунду превращаюся во взрослых. Вытягиваются во весь рост и заслоняют солнце, прикрывая собой его свет и тепло, потому что им уже не важно- умиреть или выжить. - Ты!- он резко оглянулся на молоденькую учительницу, сидящую рядом с двумя девочками в красных куртках. – Иди в конец и сиди тихо. Рапнешься, убью!.... - Она проворно вскочила, не выпуская руки девочек из своих, двинулась в конец, говоря что- то другим, гладила их по головам, что- то шептала. И дети не плакали, только чуть слышно всхлипывали, отворачивались к окну и опять, опять превращались в детей. Но Алей понял, ошибся. Ошибся сразу же, как только его люди задержали на этой горной дороге этот автобус с детьми. Ведь первым шел другой автобус – с немецкими туристами, пожилыми людьми, с которыми справиться легче всего. Но Алей ошибся, выбрав следующий. И ошибся уже давно, когда мужчины принесли в кишлак убитого Хуссеина. Мать лежала в ногах убитого сына, не крича даже, а воя, скуля по- собачьи, жалобно, а потом визгливо, обнимая босые ноги, причитая и проклиная.... войну. А другая мать металась по залу аэропорта, бросалась сквозь ряды охранников на взлетную полосу, ломая пальцы в толпе таких же женщин, звала: - Павел! Пашенька! Самолет из Кабула сел.... И сразу же насткпала ночь, опускаясь на горы все также внезапно, точно и не отступала по утру, а пряталась где- то в ущелье, чтобы выскочить в определенный только ей миг, разбрасывая по небу звезды, точно метая бисер, выводя по темному полотну имена героев. Самых отчаянных и самых смелых, тех, идущих босиком по снегу в одних сорочках под дулами автоматов, сильных духом, но без сердца, гибнущих за чужие идеи и правду, рвущихся в атаку « За Родину!» еще в те давние и , забытые времена. Героев в славе, достойных и все еще живых, начертанных на черной грани обелисков. Уходим! – Алей в последний раз пнул ногой упавшую учительницу и наступил на ее черные косы, перепачканные землей и кровью, отяжелевшие от комков грязи и пыли. – Время! Автобус медленно подкатился к обрыву, но не падал, словно ждал еще одной команды или .. пощады. - Уходи- им! Алей бодро зашагал по песчаной дороге впереди всех, даже не вздрогнув и не обернувшись на грохот падающего автобуса. - Аллах акбар!- сказал про себя. Война сделала его мужчиной и героем.... Ведь это Герои жгли во дворах костры и , сбившись в кучу, скандировали до хрипоты: - Свобода! Свобода! Герои толкали девочек под разворачивающийся танк, не слыша из- за лязга гусенец хруста ломающихся костей. Герои делали людей бессмертными, упираясь грудью в дула направленных автоматов. Герои .... уставшего и выросшего поколения. <ilonciuke@mail.ru> Fri, 04 Apr 2008 19:02:01 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5351 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5351 Она сидела в кресле- качалке у самого окна, седая, прямая, в очках , шелестела страницами старых , еще довоенных газет. -У меня и альбомов никаких не осталось,- она словно оправдывалась, смотрела на меня поверх темных стекл, а пальцы едва заметно дрожали. - Сгорели еще в Варшаве. Все детские фотографии и Владека, и Франека. А Марию никто и не водил к фотографу- она уже в лагере родилась. И прожила минут десять. Я даже смогла подержать ее на руках все это время . И это благодаря пани Станиславе. Ведь новорожденных сразу топили .... в ведре воды, прямо на глазах у матери и выбрасывали из барака на снег. И утром , выходя на работу, мы видели эти выброшенные окоченевшие тела, наполовину съеденные крысами. .... ....И уже падая в снег, разгребая руками колючую примезшую корку, я хоть как- то пыталась прикрыть собой тело дочери. Ледяное, точно кукольное. Дышала на ее спичечные пальчики, сжатые в маленький кулачок. - Не люди вы!- кричала и не закрывалась от ударов резиновых палок, не утирала кровь с разбитого лица. Я не больше не чувствовала боли..... - Нас везли в вагоне , в котором можно было только стоять. Поезд не останавливался ни на одной станции. Так и мелькали за окном Лодзь, Бялысток... Люди задыхались и умирали. Наконец, мужчины смогли снять с окна решетку и я, прижав Владека к себе, подняла его к окну. Я выбросила его из вагона на ходу, кто- то бросил вслед плачущую семилетнюю девочку, другие тоже столпились у окна.... Дети покатились под откос, и мы не видели, остались ли они живы., спаслись ли... Я не нашла Владека более. Пишу в газеты, выступаю по радио.... Владислав Новак, не слышали? ... Ему всего восемь лет было. .... Я все слышала голос Влада, чувствовала его потную ладошку в свое руке.., вспоминала его непослушные вихри , которые не удавалось причесать перед концертом в консерватории. Его быстрые пальцы, мелькающие по клавишам. - Его учитель сам Шпильман,- говорила я соседке Кларе за чаем. – Владислав будет великим пианистом. А теперь? Сыграет ли он еще раз- сосредоточенный, разложив на пианино нотные тетради- худой, с выпирающими лопатками. Мой..... - В лагере немцы установили такую планку на высоте метр двадцать от земли, и дети должны были пройти под ней. Если ребенок был ниже планки, его тут же выхватывали из шеренги и толкали к грузовику. Остальные- работать. Так же , как мы – по двенадцать часов. Их было так много таких маленьких , и они вставали на цыпочки, чтобы коснуться этой планки. Они стояли совсем голые, с бритыми головами, босиком на снегу. Франеку было три года.....В тот вечер его увезли на грузовике вместе с другими. ....А я выла и каталась по земле барака, закрывала лицо отмороженными пальцами, билась головой о перекладины многоярусных кроватей, где спали другие женщины, и все спрашивала : - Где же ты, Боже? Где? А под сердцем билась и упиралась Мария... - Я родила Марию к утру. Фрау Клара и ее помощница Пфани вышли куда- то, и рядом была только наша пани Станислава. Она бережно завернула Марию в кусок бумаги, найденный мной по дороге с работы, и положила девочку мне на колени. Я держала ее на руках десять минут, качала, наклонясь к ее сморщенному личику, прижимала к себе. Мне хотелось спеть ей ту колыбельную, которую я пела Владеку и Франеку, но губы не разжимались, я только плакала, не утирая слез, а в барак уже входила фрау Клара. - Ну, где этот жиденыш? – она шагнула ко мне. – Сучье отродье... ....Я не слышала всплеска воды в ведре- пани Станислава закрыла мне уши и с силой отвернула голову в сторону. Но я уже и так проваливалась во тьму, ощущая, как тело медленно растворяется в зловещей и глухой пустоте... - Каждый год я еду в Освенцим к детям.., и каждый раз я слышу , как они плачут и кричат где- то рядом. А однажды, я увидела на дороге двух мальчиков, как Владек и Франек: один старше, другой- младше. Они сидели на корточках и передвигали в траве свои игрушки- солдатиков и роботов в ярких блестящих шлемах. - Во что вы играете, дети? – спросила, остановившись и наклонясь к ним. – Что это за игра? - Мы играем в сжигание евреев, - поднял голову старший. – Вы знаете такую игру? А я так и не смогла ответить..... <ilonciuke@mail.ru> Fri, 04 Apr 2008 18:57:09 GMT https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5350 https://oinfo.ru/white/blog.asp?id=5350 А что же такое счастье ? Легкое ли это дуновение ветра? Шепот ли утренних волн, обжигающих босые ноги на песке? Горькое ли дыхание осени с запахом дыма в парке и мокрой листвой под ногами? А что же такое счастье? Если каждое утро замечать серые глаза домов и золотые иглы башен, вглядываться в темные силуэты деревьев, стоящих вдоль бесконечных шоссе, исчезающих за белым горизонтом. И что же такое счастье? Нежное ли прикосновение к твоей руке? Блеск ли радостных глаз напротив? Старый ли альбом на дне старого сундука, где твоя бабушка хранила ненужные вещи? Счастье ли это? Это счастье.. Потому что ты помнишь. Как выбирали пластинки в магазине, как шли по улице и как бесконечно провожали друг друга всю ночь, как топили камин ,как на корточках перебирали старые газеты и фотографии. Счастье.... Потому что всегда было нужно быть только с тобой:и поехать в Париж, в Лондон, на Пикадилли, и петь тебе песни под гитару в отеле, и бросить курить, и нагружать доверху тележки в супермаркете, и даже звонить тебе снова и снова, чтобы просто слушать твой голос. И брать напрокат велосипеды и не кататься на них, а валяться в гамаке и перечитывать старые комиксы, и пить « Маргариту» в тенечке, жульничать, играя с тобой в карты, и опять же орать песни под дождем прямо под твоими окнами. А потом жить в маленьком тихом домике на листьях желтого клена, где- то на берегу реки, и просыпаться под « Рамштейн», и дышать тебе в затылок, и наматывать на палец пряди твоих волос. А затем пить с тобой кофе на кухне, научиться подбирать всех бездомных кошек и собак, напиться где- то в центре и заявиться поздно ночью , и выложить тебе все начистоту, вспоминая, что делать этого не надо, и держать тебя за руку,и ставить будильник, чтобы не проспать на работу,и выбрасывать мусор, и каждое утро улыбаться тебе,только- только открыв глаза. Быть с тобой! Переходя в друг друга, с силой и с напором, расставляя все пропущенные знаки препинания. Чтобы , не расцепив рук, лежать до утра. Без сна. Чтобы горячим телом касаться холодных стен и вздрагивать, как от удара. И закрывать уши от стона где- то в полутьме, разглядывая огни ночных огней за окном, как на взлетной полосе. И вышагивать по снегу босиком, оглядываться на следы, замечать снежинки на ресницах. Как в небо- без крыльев, чтобы взлететь и разбиться, намертво, опустошенно. И чувствовать тебя в своем собственном имени. Быть с тобой! Нараспашку и против ветра! и уже не важно, потому что с тобой!.... Чтобы кто- то когда- нибудь сказал: - Они жили долго и счастливо. И все для того, чтобы умереть в один день...